В 1900 году в Санкт-Петербурге состоялся Международный тюремный конгресс. Его заседания открыл величайший тюремщик на земле — царь всея Руси, ключник огромной ледяной темницы Сибири. На конгресс съехались великие князья и другие видные представители высшего русского общества. Устраивались торжественные обеды и приёмы. На одном из заседаний французский социолог во фраке зачитал доклад о неисправимых преступниках. Он блистал безупречной риторикой: «Этот класс преступников безнадёжно болен. Исправление невозможно. Всё, что можно сделать, — тем или иным способом обезвредить их».
Когда прозвучало последнее слово, к трибуне направилась невысокая фигура. Она попросила председателя позволить ей высказаться, а затем серебристым голосом сказала по-французски: «Господа, есть средство, способное преобразить любого преступника, даже того, кого называют неисправимым. Это сила Божья. Законы и системы не могут изменить сердце ни одного преступника, но Бог может. Я убеждена, что прежде всего мы должны заботиться о душах заключённых и об их духовной жизни».
Конгресс аплодировал. На общественных конгрессах такие слова звучат нечасто.
Это была мисс Матильда Вреде, баронесса Вреде, хотя, похоже, свой титул её никогда особенно не волновал. У неё был другой, более особенный титул — «Ангел тюрем».
Её отец был губернатором провинции Вааса в Финляндии. Впервые она заинтересовалась заключёнными, наблюдая за теми, кто приходил ремонтировать дом и усадьбу губернатора: это были люди под конвоем, с мрачными лицами. А однажды, ещё маленькой девочкой, она случайно увидела, как кузнец раскалял докрасна железные кандалы для группы заключённых. После этого её перестала радовать прекрасная мебель, которую отец подарил ей на день рождения для её комнаты. Её изготовили в тюрьме.
Она выросла в культурной среде, получила тщательное образование и прекрасную подготовку в скандинавских школах и была одарённой музыкантшей. Однажды вечером, когда она собиралась пойти с отцом на светский вечер, она отправилась вместо этого на евангелизационное собрание, где проповедовал мирянин. Его текстом был Ин. 3:16, и Матильда Вреде откликнулась на эти золотые слова, как до неё откликнулись десятки тысяч людей. Для отца и его свиты это стало неловким происшествием, но в её сердце пела птица «аллилуйя». Несколько дней спустя заключённый пришёл к ней домой починить замок. Разговаривая с ним, она рассказала о великих делах, которые Бог совершил для неё. «Ах, мисс, — ответил он, — вам бы прийти и рассказать об этом нам, заключённым. Нам это очень нужно». Она обещала прийти — и пришла. Потом пришла снова. Так началось дело всей её жизни.
К окончательному решению её привело необыкновенное наставление. В первые годы своей деятельности она договорилась навестить заключённого, но решила отложить визит, чтобы принять срочное приглашение в светское общество. Ночью накануне, во сне или видении — она не могла сказать точно — в её белую комнату вошёл заключённый, закованный в кандалы на руках и ногах; он шёл, и кандалы гремели. Посреди комнаты он остановился и посмотрел на неё печальными глазами. Она совершенно отчётливо услышала слова: «Тысячи бедных, скованных заключённых жаждут жизни, свободы и мира. Говори им слово Того, Кто может освободить их, пока у тебя есть время».
Затем видение исчезло.
Она долго ворочалась, глубоко взволнованная, думая о своей молодости, хрупком здоровье и о бремени, которое ляжет на неё из-за работы в тюрьмах. Наконец она открыла Библию. Первым ей попался текст Иер. 1:6: «О, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я молод. Но Господь сказал мне: не говори: “я молод”; ибо ко всем, к кому пошлю тебя, пойдёшь, и всё, что повелю тебе, скажешь». С молитвой она попросила подтвердить её призвание. Следующим ей попался текст Иез. 3:11: «Иди к пленникам, к сынам народа твоего, и говори им».
Некоторое время спустя её вызвали в столицу, Гельсингфорс. Увидев на улице партию каторжников, она подумала, почему бы не использовать свободное время для посещения местных тюрем. Она пришла к начальнику тюремного управления, представилась дочерью губернатора Ваасы и попросила разрешение посещать любые тюрьмы и каторжные заведения Финляндии. Директор спросил, сколько ей лет.
«Мне двадцать».
«Возраст у вас, прямо скажем, не самый зрелый».
«Это недостаток, который со временем исправится».
Она получила разрешение с оговоркой, что его выдали в уверенности, что пользоваться им она будет недолго. «Вскоре бальный зал покажется ей более подходящим местом, чем тюремные камеры».
Своё служение она начала в тюрьме Какола, неподалёку от Або, где содержались четыреста заключённых, приговорённых к пожизненному сроку. Её попросили обратиться к ним в тюремной часовне в Страстную пятницу. Когда она закончила, заключённые плакали. День за днём она приходила к дверям их камер: проповедовала, учила, писала для них, ободряла и сочувствовала им. Даже самые отчаявшиеся, вплоть до одержимых безумием заключённых, успокаивались в её присутствии. Один узник описал впечатление от её первого появления; тогда он томился за толстыми тюремными стенами. «Я ясно помню тот миг, когда впервые увидел её в дверях моей камеры. Казалось, что внутрь льётся дневной свет, что вместе с зеленью пришла весна в зимнее запустение».
Сорок лет мадемуазель Вреде служила мужчинам и женщинам за решёткой. У неё был правительственный проездной на все финские государственные железные дороги. Она не только заботилась о заключённых, но и опекала освобождённых, а также семьи заключённых и тех, кто уже вышел на свободу. Читая рассказы о её жизни, невольно приходишь к мысли, что этой женщине было дано особое харизматическое дарование для дела, к которому она была призвана. Так считал и её биограф. Рассказав о её природных способностях, такте, здравом суждении и нежности, он добавляет:
«Её всегда знали как человека приветливого, но теперь в ней зажглось совершенно новое чувство — горячее сострадание к этим страдающим людям, какого она прежде и представить себе не могла. Казалось, искра божественной любви воспламенила её сердце».
Слово «обожали» слишком слабо передаёт, какое место она занимала в сердцах финских заключённых. Русское правительство неустанно проводило в Финляндии политику репрессий, и партии заключённых время от времени отправляли из Выборга в сибирские рудники. Мадемуазель Вреде приходила проститься с ними и утешить их, когда их отправляли отбывать пожизненный срок в Сибири. Можно представить, что творилось в этих надломленных, истекающих кровью сердцах. Однажды они попросили её уйти до последней сцены: им было стыдно своих обритых голов и тюремной одежды ссыльных. Однако в последний вечер, когда она пересекала тюремный двор, из каждого зарешёченного окна к ней тянулись руки, а один из заключённых, рыдая, крикнул: «Прощай, любимая дочь нашей родины, единственный верный друг заключённых».
Во время отпуска она обычно проводила несколько недель у своей близкой подруги, княгини Ливен, в замке Кромон в Ливонии. Возвращаясь домой, она шла в своё жильё в маленьком переулке Гельсингфорса. Его она снимала у другой подруги, мисс Хедвиг Хаартман, руководительницы Армии спасения в Финляндии. В этом доме она питалась так же, как заключённые в тюрьме, и они об этом знали. Таковы были контрасты её жизни: по рождению она принадлежала к высшему обществу, а по собственному выбору отдала себя тем, кто больше всех нуждался в помощи. Днём она посещала тюрьмы; вечера посвящала другим встревоженным и искушаемым мужчинам и женщинам, приходившим посоветоваться с ней. Она часто ездила по стране, навещая бывших заключённых, которых знала уже много лет. Повсюду её встречали с восторгом. Один бывший заключённый пригласил её к себе домой и лёг на полу перед её дверью, как собака, чтобы ничто её не потревожило.
Она отдавала себя до последнего. После бессонной ночи, когда ей бывало трудно взяться за повседневные дела, она ободряла себя: «Сегодня мне снова выпала привилегия заниматься делом моего Отца». Спускаясь по лестнице, она продолжала: «О, бедное моё тело! Как ты устало! Сейчас мы попробуем снова приняться за дело. До сих пор ты было послушным и терпеливым, когда любовь побуждала тебя трудиться. Спасибо тебе. Я знаю, ты меня не подведёшь».
В последние годы европейской истории произошло столько событий, что в памяти многих стираются подробности; забываются и ужасные столкновения красных и белых в Финляндии, последовавшие за русской революцией. Когда восстание началось, русские солдаты ворвались в тюрьму Какола и выпустили заключённых. Эти бывшие заключённые вместе с якобинскими элементами, поднятыми революцией со дна общества, захватили власть, и последовал террор, весьма похожий на террор 1793 года. Рассказывают, что сельских жителей привязывали к стульям, прибивали их языки к столам и ставили перед ними хлеб. Потом их оставляли умирать от голода. Когда белые вернулись к власти, они сполна расплатились с противниками.
По семейным связям мадемуазель Вреде принадлежала к белым; в своей деятельности она была тесно связана с красными, представленными в тюрьмах, где она служила. На столе в её гостиной всё это тревожное время стоял стакан с двумя цветами: одним красным, другим белым. Они символизировали её двойные связи. Её дверь была открыта и для красных, и для белых. Все нуждавшиеся, все, кто оплакивал погибших или заключённых близких, приходили к ней за советом, сочувствием и помощью. Она часто цитировала слова из Деяний: «И жил Павел целых два года в снятом им доме и принимал всех приходивших к нему». Во время амнистии её жильё заполонили бывшие заключённые; толпами они приходили к ней и осаждали её с утра до ночи. Красногвардейцы относились к ней с детским уважением и добротой, и она могла заступаться за многих, которым иначе пришлось бы тяжело.
Однажды к ней в квартиру пришли двое финских большевиков и потребовали денег. «Деньги у меня есть, — ответила она, — но они предназначены для стариков и больных».
«Но мы голодны».
«Я тоже. Сейчас принесут мой завтрак, и вы можете разделить его со мной». Когда завтрак принесли, это был один ломоть хлеба и немного капусты. Оба невольно рассмеялись, и один прошептал: «Мы, верно, попали к Матильде Вреде».
«Да, — сказала она, — я и вправду Матильда Вреде. Как видите, завтрака на всех не хватит, но если придёте к ужину, еды будет достаточно, и мы обсудим, как такие способные и трудолюбивые люди, как вы, могут заработать себе на пропитание».
Они ушли, сказав: «Большое спасибо», — и держа шляпы в руках.
Здесь, как и повсюду, главная причина заключения — выпивка, которая приводит к ссорам и убийствам. Однажды на улице она встретила бывшего заключённого, который выпил. Она спросила, есть ли у него работа.
«Да, я асфальтировщик».
«Хорошо платят?»
«Да».
«Значит, вы, наверное, кладёте деньги в банк».
«Конечно! Каждую неделю я отношу в банк много денег».
«Хорошо. В какой банк вы их кладёте?»
«Все они идут в банк Синебрюхова (одна из крупнейших пивоварен Гельсингфорса)».
«Но, Л..., это ужасно печально. Если у вас недостаточно силы воли, чтобы поступать иначе, отдайте деньги мне, и я положу их в настоящий банк».
«Нет, спасибо. Я оставлю их себе. Я привык к пиву и буду пить, пока смогу достать хоть каплю».
«“Пока смогу достать хоть каплю”. Эти слова снова и снова звучали у меня в ушах. Когда же иссякнет этот смертоносный поток хмельного питья, который захлёстывает дома, тела и души?»
Рассказывают о пожизненно осуждённом, которого мадемуазель Вреде часто навещала в тюрьме. Он искренне желал освободиться от греха. Однажды он удивил её просьбой: «Мисс, не одолжите ли вы мне свою брошь?»
Много лет она носила этот серебряный щиток с финской надписью Anno ja Rauha — «Благодать и мир».
«Не спрашивайте зачем, — продолжил он, — просто доверьте её мне, и через час я верну её вам».
Мадемуазель Вреде старалась, насколько возможно, идти навстречу желаниям заключённых, поэтому передала брошь ему. Через час он вернул её, ничего не объяснив. Однако она заметила, что он был тихо доволен.
Некоторое время спустя она снова навестила его, и он молча протянул ей брошь — точную копию её собственной, но, по-видимому, из слоновой кости. «Какая красота! — воскликнула она. — Где вы достали слоновую кость? Вы сами её сделали? Она гораздо красивее прежней».
«Это не слоновая кость, — ответил он. — Несколько месяцев назад я нашёл в супе кость и сразу подумал сделать из неё брошь для мисс Вреде. Она долго лежала на солнце, чтобы высохли все частички жира. Потом я придал ей форму вашей броши». А затем он произнёс незабываемые слова:
«В котле, где варят суп для заключённых, тщетно искать нежные кусочки. Допустим, это кость старой коровы. Заключённый сделал из неё драгоценность для вас. Легко подумать о человеке, приговорённом к пожизненному заключению, как о злом и никчёмном существе. Но вы говорили, что Бог по Своей благости может избавить такого человека, каким был я. Солнце Его любви может поглотить все мои грехи, как солнечный свет очистил эту кость. Разбойника на кресте Иисус привёл в рай. По Своей милости Господь приготовил место в Своём Царстве и для меня — великого грешника, которому было даровано прощение».
Последними словами Матильды Вреде были: «Сегодня вечером я пересеку границу. Разве кто-нибудь может быть счастливее меня!»
