Когда греческого живописца Апеллеса спросили, почему он уделяет своим картинам столько труда, он ответил: «Потому что я пишу для вечности». Он употребил это слово как смелый образ, но мы можем понимать его буквально, когда говорим, что пишем картины своей жизни для вечности. Мы пользуемся стойкими красками. Всё чистое и святое, что будет вписано в эту картину словом или делом, останется там — нетленным и бессмертным. Всё эгоистичное или греховное, что будет написано на холсте этой жизни, нельзя будет смыть, кроме как кровью Иисуса в этой, нынешней жизни. Сейчас или никогда действенна эта драгоценная кровь. Когда приходит смерть, процесс живописи останавливается! Тогда уже нельзя добавить ни одного мазка раскаяния или веры. Тогда уже нельзя смыть ни одного пятна вины. Картина закончена, и закончена навеки.
Смерть обрамляет картину и отправляет её на Судный день для показа. Это будет не «закрытый просмотр» для избранного круга, а публичная выставка перед собравшейся толпой, которой никто не сможет сосчитать. Ибо Бог приведёт на суд всякое слово и всякое дело — доброе ли оно или злое. Картина нашей жизни, представленная перед «великим белым престолом», навсегда останется неизменной. Если холст украшен делами, пусть даже скромными, совершёнными во славу Божию, то жизненный труд останется вечным памятником Божественной благодати. Если же жизнь была потрачена лишь на удовлетворение греховного себялюбия, то этот жалкий портрет будет выставлен лишь на «позор и вечное посрамление».
Тогда мы, возможно, будем страстно желать изменить этот портрет и сделать его лучше, но карандаш и краски останутся позади; рука навеки утратит своё искусство. Мы можем настойчиво умолять праведного Судью дать нам ещё одну возможность. Неизменный ответ будет таким: «Неправедный пусть ещё творит неправду; нечистый пусть ещё оскверняется. Праведный пусть ещё творит правду; святой пусть ещё освящается». Раз всё это истинно, какими же должны быть мы в святом поведении и благочестии!
Когда благородного Рассела казнили как мученика за свободу, он передал свои часы другу, стоявшему рядом с ним на эшафоте. «Возьми эти часы, — сказал он, — мне больше нет дела до времени. Теперь мои мысли — только о вечности». Слова умирающего мученика своевременны для всех нас. Мы, пасторы, вновь приступающие к труду для Учителя, должны принять к сведению, что проповедуем для вечности! Пусть каждый родитель, прочитавший этот абзац, спросит свою совесть: «Воспитываю ли я своих детей не только для этого мира, но и для мира грядущего?» Пусть каждый деловой человек спросит себя, стремится ли он лишь наполнить мешок с дырами или, как Божий распорядитель, собирает сокровища на небесах. Юный друг, готовишь ли ты себя к потворству своим желаниям или к бессмертному венцу?
Этим летом на стене одного учреждения в Монреале я увидел такую краткую надпись: «Ничто не длится долго, кроме вечности». Это был девиз для кабинета каждого пастора и для стен каждого дома. Давайте все начертим его перед собой на своде небес: «Ради чего-либо, кроме вечности, жить не стоит».
Пусть звенят колокола времён,
Пусть их звон то растёт, то стихает!
Но сквозь них, глубиной поражая,
Раздаётся величественный звон —
Голос, что должен быть услышан,
Пока мчатся мгновенья вперёд,
И он говорит лишь одно слово:
«Вечность! Вечность!»
