Мы просили у Господа его — нашего третьего ребёнка, третьего сына. Он появился на свет весной, венчая собой творение новой жизни, и горько плакал, оказавшись в непривычной обстановке. Люди замечали его плач и говорили, что он такой милый. Мы тоже так думали. Мы любили его, прижимали к себе и назвали Джадсоном.
Ещё до рождения Джадсона мы со Стерлингом взяли на себя обязательство повезти нашу молодёжную группу в миссионерскую поездку в Мексику. Отправиться в эту поездку предстояло через пять недель после рождения Джадсона. Как жена руководителя, я отвечала за то, чтобы взять с собой еду для всей группы на всё время поездки. Подготовка поглотила меня: я составляла списки и ходила за покупками.
Джадсон готовился по-своему. У него начались проблемы с кишечником. Семь дней подряд подгузник оставался чистым. Я спросила об этом акушерку, но она не встревожилась. Когда после этого до следующего полного подгузника прошло ещё семь дней, я обратилась к его педиатру. Она тоже не беспокоилась. Итак, мы отправились в Мексику: Стерлинг и я, наш пятинедельный малыш и два микроавтобуса с молодёжью.
Подготовка отняла у меня много сил, но время в Мексике стало для меня почти отпуском. Там от меня требовалось только заботиться о малыше и следить за приёмами пищи. Но Джадсону поездка совсем не нравилась. Часами я прижимала его к себе, сидя под тентом на живописном склоне холма и наблюдая за строительной площадкой, где трудилась наша группа. Рядом со мной Джадсон ёрзал и явно чувствовал себя неуютно. Если его брал на руки кто-то другой, он плакал. Я чувствовала, что что-то не так, но никаких явных признаков, кроме того что день за днём подгузник оставался чистым, не было.
На шестую ночь в Мексике я уложила Джадсона в его кроватку. Но Господь побудил меня вернуться и взять его к себе в постель. Я ясно ощутила это побуждение и послушалась, хотя в предыдущие ночи позволяла Джадсону спать в кроватке. Мы заснули. Где-то среди ночи Джадсон проснулся и никак не успокаивался. Я, сама ещё полусонная, пробовала то одно, то другое. Вдруг он закричал, но на середине крика закашлялся и обмяк.
«Стерлинг!» — вскрикнула я. «Включи фонарик! Он не дышит!» Я села на кровати и стала рассматривать малыша в свете фонарика. Его крошечное личико отчаянно напрягалось, но ни дыхания, ни звука не было. Через несколько секунд дыхание вернулось, и он снова закричал. Потом он закашлялся. Будто невидимая рука сжимала его хрупкую шею — дыхание остановилось, а глаза от ужаса вылезли на лоб. Я провела пальцем у него во рту, проверяя, не застряло ли что-нибудь в дыхательных путях, но ничего не нашла. Джадсон вздрогнул, судорожно вдохнул и заплакал. Из глаз у него брызнули слёзы. «О, помолись», — умоляла я. Стерлинг молился, сбивчиво вознося к небу одну просьбу за другой, пока наш малыш снова перестал дышать. Это повторилось ещё несколько раз: секунды испуганного крика, а затем секунды мучительной тишины. На лице Джадсона выступил пот. Смотреть на это было невыносимо. В голове мелькали мысли: «Наш малыш умрёт. Вот так. Без предупреждения. Здесь, вдали от медицинской помощи. О Боже! Помоги нам, помоги, помоги!» Как можно просто смотреть, как умирает твой ребёнок?
«Я позову жену миссионера», — решил Стерлинг. Я, запинаясь, шептала молитвы, поддерживая Джадсона. Когда жена миссионера пришла, я передала ей малыша, благодарная, что рядом оказалась женщина старше меня. Мы вместе молились, умоляя Бога вмешаться. Пока она осматривала Джадсона, он начал плакать и нормально дышать. Когда он успокоился, она вернула его мне.
«Не знаю, что это было», — сказала она после того, как мы рассказали ей о случившемся. Мы поблагодарили её за то, что она встала посреди ночи, и вернулись в свою комнату. Я плакала, пока Джадсон спокойно спал у меня на руках.
«Мне кажется, это было проявление демонической силы», — сказал Стерлинг. «Если дьявол сможет запугать нас тем, что может случиться с нашим малышом, пока мы в такой глуши, то он сможет заставить нас собрать всю группу и уехать. Дьявол знает, что здесь происходит много доброго в духовном плане; сейчас не время бежать. Мы не можем позволить ему наполнить нас страхом».
Я согласилась. То, как необычно прерывалось дыхание Джадсона, выглядело так, словно злая рука сжимала ему шею. Казалось, никакого естественного объяснения этому ужасному происшествию нет. Стерлинг положил руку на Джадсона и помолился, особо запретив дьяволу и испросив Божьей защиты. Мы легли и спокойно, в безопасности, уснули.
Утром Джадсон, казалось, не был встревожен случившимся, хотя беспокойство его усилилось. Прошло восемь, девять, а затем и десять дней без стула. Он плакал, и его тихий, милый плач тревожил моё сердце. Когда мы возвращались в Штаты, я переживала из-за того, что он отрывался от груди, ёрзал и капризничал, пока наконец не засыпал.
Потом он начал срыгивать. Когда он наконец срыгнул ярко-жёлтой жидкостью, я встревожилась. На одиннадцатый день мы обратились к практикующей медсестре в меннонитской колонии в Мексике. Она осмотрела Джадсона, выслушала мой рассказ и спокойно спросила: «Это ваш первый ребёнок?»
«Нет», — ответила я, сохраняя спокойствие. «Он у меня третий». Тогда она посмотрела мне в глаза, ничего не говоря, и ещё раз осмотрела Джадсона. Она поставила ему свечу, заметив, что все дети разные. Это правда. А этот малыш и в самом деле был особенным! После облегчения, которое дала свеча, Джадсон, казалось, почувствовал себя лучше.
Когда мы вернулись домой, ему было семь недель. С трёхнедельного возраста и до семи месяцев у него были проблемы с кишечником.
По воскресеньям люди трогали его крошечное личико и умилялись его сладкому плачу. В другие дни я сидела, сжавшись, в кресле-качалке, и то слышала, то переставала слышать его милый плач. Казалось, иногда он не прекращался вовсе. Я держала его на руках, когда он не спал. Я привыкла к его циклу: несколько дней без стула, в течение которых он постепенно становился всё капризнее, начинал хуже сосать, а в конце концов плакал, пока я не давала ему временное облегчение с помощью свечи. Вопреки обычным подозрениям, запора у него не было. Материнское чутьё подсказывало мне, что его кишечник каким-то образом не получал естественного сигнала опорожниться.
«Исключите злаки», — советовала одна книга. «Это может быть болезнь Гиршпрунга, которую можно лечить естественным путём, исключив злаки». И я перестала есть злаки. Пять недель тянулись на моей изменённой диете. Джадсон, похоже, не замечал моих усилий.
Педиатр выслушала мой рассказ о его привычном распорядке и назначила обследование на болезнь Гиршпрунга.
Результаты обследования были нормальными. Я с облегчением снова стала есть злаки, но уже в следующее воскресенье получила новый совет. Опытная мать разыскала меня в детской комнате, куда я скрылась из шумного зала для общения и качала своего мальчика — качала, качала, качала. «Вы не пробовали отказаться от молочных продуктов?»
Нет, не пробовала.
«Думаю, вам стоит отказаться от молочных продуктов», — решила она. Как хорошо зачитанный медицинский справочник, она перечислила причины, по которым следовало попробовать этот путь.
Педиатру идея отказаться от молочных продуктов не понравилась. Через три недели этой диеты я пришла к ней в кабинет. «Вам нужны жиры из молочных продуктов, чтобы поддерживать выработку молока», — отчитала она меня. «Кроме того, первым признаком непереносимости молока бывает кровь в стуле, а не отсутствие стула».
Я не возражала против того, чтобы прекратить безмолочную диету. Мы пробовали и другое. Джадсон упрямо удерживал клизму. Назначенная доза слабительного не помогла. Однажды врач велела мне просто подождать, будучи уверенной, что кишечник Джадсона опорожнится сам. Джадсон пересидел меня. Когда прошло уже 17 дней, я прибегла к свечам, чтобы облегчить страдания малыша.
Но сердце болело у нас не только из-за загадочных проблем с пищеварением. Даже после того, как кишечник опорожнялся, он оставался раздражительным. Приёмы пищи превратились в мучение. Когда я садилась за стол поесть вместе с семьёй, Джадсон сопротивлялся. Я привыкла перекидывать его через плечо и быстро есть одной рукой. Хотя нет, не привыкла. Я так и не привыкла к его капризам. Я научилась заниматься домашними делами, пока он спал, потому что, когда он бодрствовал, невозможно было делать что-либо, кроме как заботиться о нём.
Церковь тоже стала больным местом. В любой шумной обстановке Джадсон вёл себя хуже, но в церкви его поведение становилось невыносимым. Я боролась с ним, пока он не засыпал, обычно как раз к последней части проповеди.
Обеды в кругу общины были сущим бедствием. Джадсон кричал. Он не позволял никому, кроме меня, прикасаться к себе, и даже я не могла его успокоить. К тому времени, как мы накладывали еду и кормили нашу маленькую семью, я уже была измотана и хотела поскорее уехать домой. Казалось, он чего-то боится. Чего именно, я не могла понять.
Постепенно я поняла, что он боится даже Стерлинга. К этому возрасту наши другие мальчики уже считали Стерлинга «веселее мамы», а Джадсон — нет. Он отстранялся от папы. Он сопротивлялся попыткам Стерлинга наладить с ним отношения и отчаянно цеплялся за меня.
И моё материнское чутьё, глубоко укрытое под волнами усталости, откликалось. В противоречивом клубке чувств стоило мне передать Джадсона кому-нибудь, как его явная потребность во мне трогала моё сердце; я забирала его обратно, прижимала к себе и успокаивала. Казалось, даже когда он властвовал надо мной, отчитывал меня и высасывал из меня силы, его сильная нужда во мне наполняла меня. Я этого не понимала.
«Думаю, вам стоит давать ему хороший пробиотик», — посоветовала свекровь. По крайней мере в воскресный вечер это звучало разумно. Как-то недели шли, а я всё не находила времени купить хороший пробиотик.
«Попробуйте хорошие поливитамины», — посоветовала другая подруга, понаблюдав за нами на молитвенном собрании. «Возможно, у него глисты. Я знала маленькую девочку, которая вела себя совершенно невыносимо: кричала и кричала, а когда её пролечили от глистов, всё полностью прошло…»
Это тоже звучало разумно. Но задача казалась огромной. Я не знала, с чего начать изучать вопрос о «глистах», да и душевных сил на это у меня не было.
Когда Джадсону было около шести месяцев, наступил самый тяжёлый период: почти целую неделю он плакал и плакал, отказываясь сосать грудь и успокаиваться. Мы попросили служителей совершить над ним помазание. После этого мы с надеждой ждали перемен. Через несколько часов Джадсон снова начал беспокойно капризничать. Мы подождали ещё пару дней, а потом сообщили об этом его педиатру. По её совету мы со Стерлингом отвезли его в больницу, где нам мог помочь специалист по детской гастроэнтерологии. Нам было страшно везти нашего непонятного и беззащитного малыша в больницу. «Молитесь за нас», — попросили мы родных и братьев по вере, рассказав им об этом.
К тому времени, как нас оформили в больнице, Джадсон уже оживился. Медсестра проводила нас в палату. Она уложила Джадсона в холодную больничную кроватку с бортиками и надела на него грубую больничную рубашку. Пока мы ждали врача, мы со Стерлингом изумлялись тому, как изменился наш сын. Он спокойно лежал в кроватке, трогал пальчиками прутья и оглядывался. Не три минуты, не полчаса, а целый час — а потом наконец задремал. Для Джадсона такое поведение было неслыханным. Мы смущённо переглянулись.
«Мне ужасно неловко», — призналась я Стерлингу. «Что подумают врачи, когда увидят этого здорового малыша? А что насчёт огромного больничного счёта?» Я закрыла лицо руками.
Стерлинг пожал плечами; он был так же озадачен, как и я. «Думаю, люди, должно быть, молились».
Это стало поворотным моментом в физическом состоянии Джадсона. На следующий день нас выписали, указав в его карте, что он здоров. Врачи не обнаружили у нашего ребёнка никаких нарушений. Вскоре проблемы с кишечником прошли. Он стал опорожняться регулярно, как восходит солнце, — даже слишком регулярно для мамы, которой до сих пор не нужны были дополнительные подгузники, салфетки и сменная одежда. Мы прославили Господа за ответ на молитвы.
Но плакать он не перестал. Проходили месяцы, и мы ждали очередного достижения: может быть, когда прорежется этот зуб, может быть, когда он начнёт ползать, может быть, когда он начнёт ходить. Джадсон пополз в шесть месяцев, пошёл в десять, ел — или, точнее, не ел — пищу со стола, а всё равно капризничал. В некоторые дни я ходила с маленькой «пиявкой», прицепившейся к моей юбке. В другие дни я вообще не ходила. Стерлинг пытался подержать Джадсона, пока я ужинала, но Джадсону это не нравилось ещё больше, чем сидеть за столом со мной, и вскоре я уступала его умоляющим крикам. Почти единственное время, когда он был доволен, — это сон. Больше всего нас озадачивали его явный страх перед Стерлингом и неразумное поведение в церкви.
«Может, мы просто его балуем?» — спросила я Стерлинга. «Может, он просто не хочет спокойно сидеть в церкви, как любой другой малыш».
Стерлинг задумался. «Если бы дело было только в этом, почему бы он так яростно сопротивлялся общим обедам? Ведь это должно быть весело. А если ты его балуешь, почему он не хочет делать что-нибудь приятное, например выйти со мной на улицу или перекусить?»
Я не знала. Мне не казалось, что я его балую, но я не могла быть уверена. Я думала, что даже избалованный малыш должен иногда радоваться, когда находится не с мамой. Но не Джадсон. Он постоянно ездил со мной на руках: одной рукой цеплялся за вырез моей одежды, а другой отталкивался, чтобы видеть, куда мы направляемся. Если ему не нравилось направление, он часто пытался повернуть меня в другую сторону, неожиданно сильно дёргаясь. Его тревожность и чрезмерная настороженность озадачивали меня. Может быть, с ним было что-то ещё не так, что-то связанное с нервной системой.
«Знаешь, когда мы взяли к себе мою племянницу, у неё были трудности с привязанностью», — сказала мне одна сестра во время общего обеда. Джадсон отвернулся от неё с открытым ртом, поэтому мы могли разговаривать, несмотря на шум в зале. «Из-за тяжёлой обстановки дома она никогда ни к кому не привязывалась. Я стала носить её с собой повсюду, пока она ко мне не привязалась. То, как неуверенно ведёт себя Джадсон, даже когда он с тобой, наводит меня на мысль, что у него не сформировалась привязанность. Может быть, поэтому он паникует всякий раз, когда ты его опускаешь». Может быть. Но где и когда у него могли возникнуть трудности с привязанностью?
«Роды были тяжёлыми?» — спросила женщина.
Я задумалась. «Нет…» Я вспомнила тот страшный случай в Мексике. Может быть, он нарушил естественное формирование привязанности. Или, может быть, время в больнице. А может, коклюш, которым он заболел в восемь месяцев. Перебирая эти события в памяти, я поняла, что младенчество Джадсона и вправду было трудным. Возможно, его эмоциональная неустойчивость имела вескую причину. Сейчас он и правда казался неуверенным. Испуганным. Всё время будто находился в «режиме выживания», а я была для него сомнительным источником временной безопасности. Если у него действительно были проблемы с привязанностью, значит, всё его младенчество я поступала неправильно. Я раз за разом пыталась дать его подержать другим, например бабушкам, надеясь, что он поймёт: рядом с ними всё в порядке. Но это не помогало. После разговора с этой женщиной я стала сомневаться в своих методах и бояться, что только сильнее навредила Джадсону. По крайней мере, постоянно носить его на руках ничего не стоило.
Я раздобыла переноску и стала носить его, пока работала. Ему это нравилось, но моя спина была не в восторге. Вскоре я отказалась и от этой затеи: никаких обнадёживающих признаков привязанности не появилось. Если забота об этом ребёнке должна была измотать меня до предела, моей спине хотя бы незачем было страдать.
Мы пытались его воспитывать. Ведь мы растили ещё двух мальчиков, и воспитание не было для нашей семьи чем-то новым. Казалось, с Джадсоном мы ничего не делали иначе, чем с другими мальчиками, но результаты были совершенно другими. Джадсон реагировал неудержимым ужасом. Его тихий младенческий плач давно остался в прошлом. Мы не знали, как научить его спокойно оставаться со Стерлингом: казалось, дисциплина только усиливала его тревогу. И как научить ребёнка играть не рядом с мамой? После нескольких изнурительных попыток в церкви, когда он не реагировал на наши слова, мы стали думать, что шлепки — не тот способ, который поможет до него достучаться. На самом деле казалось, что мы вообще не могли до него достучаться. Но если шлепки не помогали, как ещё его учить? Я вспомнила, как видела, что другие матери зажимают ладонью рот своему малышу, чтобы показать: криком желаемого не добьёшься. Может быть, его нужно было научить перестать плакать. Некоторое время я так и делала.
Вскоре после того, как Джадсону исполнился год, его поведение достигло ужасной кульминации. Он уже подрос настолько, чтобы сопротивляться указаниям и попыткам его успокоить. Казалось, дисциплина сводила его с ума. Наконец я взяла книгу о развитии детей. Описание состояния, названного сохранённым рефлексом страха, в точности соответствовало нашему ребёнку. Книга обещала, что с помощью простых терапевтических упражнений мы сможем исправить это. Однако нам понадобился бы специалист в этой области, который работал бы с нами и обучил нас терапии.
«Что ты думаешь?» — спросила я Стерлинга, рассказав ему о содержании книги.
Он выглядел неуверенно. «Не знаю», — вслух размышлял он. «Меня не так учили воспитывать детей. Я всегда думал, что любовь, молитва и последовательная дисциплина — ключ к правильному уходу за ребёнком. У нас нет никаких доказательств, что с Джадсоном что-то не так, кроме его капризов. Я не хочу навешивать на него ярлык».
Я тоже не хотела. Мы оба признавали, что некоторым детям нужен особый уход, а специально обученные воспитатели — это дар. Но нам не хотелось поспешно приклеивать к поведению Джадсона оправдательный ярлык.
Но на следующий день усталость от заботы о нём снова накатила, словно туман. Мы опять заговорили о сохранённом рефлексе страха. Любовь мы точно проявляли. Молились тоже, по крайней мере в какой-то мере. А вот с последовательной дисциплиной было иначе. В отличие от наших других мальчиков, на Джадсона она, казалось, не действовала. Согласно книге о сохранённых рефлексах страха, дисциплина могла приводить к результату, прямо противоположному тому, ради чего её применяли.
«Можешь позвонить и записаться на приём к терапевту», — решил Стерлинг. «Стоит попробовать. Она тоже христианка и предлагает только физические упражнения, чтобы заново обучить мозг».
Так я и сделала. Терапевт жила в восьми часах езды — это было не пустяковое расстояние. Но обещание помощи казалось нам достаточной причиной отправиться в путь. Тем временем я поделилась нашими размышлениями с несколькими людьми. Некоторые обещали за нас молиться. Свекровь предложила детскую добавку, которая помогает успокоиться и сосредоточиться. Я также добралась до магазина здорового питания и купила пробиотик и поливитамины. Приём у терапевта приближался.
«Не понимаю, как мы можем поехать», — сказал Стерлинг за несколько дней до назначенной даты. «Последние недели у нас выдались ужасно загруженными, и мы все устали. Не представляю, как выкроить время на двухдневную поездку ради одного короткого приёма. Но, видимо, придётся. Если это поможет Джадсону, оно того стоит».
Одна только мысль о поездке вызывала у меня напряжение в шее. На той неделе мы приложили особые усилия, чтобы заняться воспитанием Джадсона. Мы твёрдо добивались от него послушания, стараясь привести его волю в соответствие с нашей. Он это ненавидел. Каждый раз, когда его брал Стерлинг, Джадсон яростно сопротивлялся. Каждый день я выделяла время, чтобы посидеть с ним на диване, держать его за руки и требовать тишины. Результаты были посредственными.
В воскресенье, перед тем как нам нужно было ехать на приём, нас пригласили на ужин в дом людей, с которыми мы были мало знакомы. Всё это время я боролась с маленьким сыном, глотая вместе с едой уязвлённую гордость и отказывая себе в удобстве. Тем временем Стерлинг разговаривал с мужчинами о наших трудностях с Джадсоном, упоминая его страхи и план терапии.
«Вы когда-нибудь задумывались, что чувствует Джадсон, когда вы наказываете его так, как я сегодня видел, как это делала ваша жена?» — мягко спросил один из мужчин. «Я заметил выражение глаз Джадсона, когда она удерживала его, закрывая ему рот. Он выглядел испуганным. Если вы и правда думаете, что у него проблема со страхом, может быть, стоит взглянуть на дисциплину с его точки зрения. Один из наших детей тоже неразумно реагировал на наши обычные методы воспитания, пока я не начал объяснять ему, что собираюсь сделать…» Тактично этот брат поделился своим опытом с их ребёнком.
Стерлинг был потрясён и благодарен за это мягкое, проницательное замечание. Мужчины поделились ещё кое-чем. Казалось, мы были слишком близки к ситуации, чтобы увидеть её полностью, а Господь помог нам взглянуть на неё глазами мудрого наблюдателя. Мы решили отменить приём по поводу развития ребёнка и пересмотреть наши методы воспитания. Мы решили ясно объяснять Джадсону, чего от него ожидаем и каковы будут последствия непослушания. Вместо того чтобы удерживать его и требовать покорности нашим желаниям, мы договорились неоднократно применять небольшие розги, чтобы исправлять его своеволие.
«На этой неделе я сосредоточусь исключительно на том, как проходят приёмы пищи», — решил Стерлинг. «Конечно, основная нагрузка ляжет на тебя, ведь ты кормишь Джадсона два раза из трёх. Но я постараюсь взять на себя больше. Я также буду поститься и молиться, чтобы найти ответ для этого ребёнка. Мы и раньше пытались приучать его вести себя за столом, но никогда не выдерживали дольше дня-двух. Всегда “что-нибудь случается”, и мы ослабляем усилия. Но это важно. Слишком важно, чтобы и дальше позволять “жизни” нам мешать».
Я согласилась с ним. Это решение наполнило меня надеждой и внутренним покоем. Что-то в идее терапии казалось неправильным, хотя мы отчаянно искали ответ.
Та неделя была тяжёлой. Другие мальчики ели сами, пока я подолгу сидела за столом с Джадсоном. Он кричал, когда я ясно требовала, чтобы он сидел спокойно и ел. Он извивался, давился, плакал. Я молилась и применяла розгу. За ужином его сменял Стерлинг. Джадсон сопротивлялся ещё яростнее. В первый вечер прошло три часа, прежде чем наш ребёнок послушался отца и проглотил немного еды. Ещё несколько вечеров прошли в том же духе. Стерлинг мягко и твёрдо занимался с Джадсоном: разговаривал с ним, применял розгу, держал его. Я старалась не слышать происходящего. Мне было нелегко справляться с чувствами, но я решила поддерживать мужа и на этот раз не уступила, когда Джадсон посмотрел на меня умоляющими глазами.
К концу первой недели Джадсон стал понемногу меняться к лучшему. Он перестал плакать во время еды. Он спокойно сидел в высоком стульчике и послушно съедал несколько кусочков. С комично-несчастным видом он предлагал нам со Стерлингом подержать по одной его маленькой ручке, пока он ел, словно это придавало ему смелости. Мы продолжали целенаправленно заниматься только этой областью. К концу второй недели его поведение в целом улучшилось. Он стал отпускать меня и сам искать себе занятие, ходя по дому и радостно лепеча. Я с изумлением наблюдала, как он делает обычные для малыша вещи: исследует ящик с игрушками, забирается на диваны, возится в туалете. Он стал один выходить на улицу и вскоре научился играть с мячами и грузовиками. Я перестала давать ему разные добавки, потому что ему и так стало намного лучше.
И вот однажды, когда мальчики хором воскликнули: «Папа пришёл!», Джадсон радостно завизжал. На следующий вечер, когда Стерлинг вернулся, он снова завизжал — теперь уже радостно направляясь к двери. Я открыла ему. Он пошёл к машине, где был Стерлинг. Стерлинг внёс его в дом. С рук папы Джадсон торжествующе посмотрел на меня и что-то залепетал по поводу случившегося. Он и не подумал потянуться ко мне. Тогда мы поняли, что Стерлинг завоевал его сердце. С тех пор и до нынешнего дня это совсем другой ребёнок.
Теперь мы с радостью наблюдаем за ним. Его личико светится, глаза ясные и довольные. Очевидно, он чувствует себя в безопасности. Он стал настоящей радостью для семьи, очаровывая нас своими малышовыми выходками. Он привязался не только к Стерлингу, но и стал принимать и других людей. Он хорошо ладит с братьями. В других областях он разумно реагирует на воспитание. Мы любим его — нашего третьего маленького сына.
Так что же на самом деле было не так с Джадсоном? Думаю, в первые месяцы жизни у него было физическое нарушение, из-за которого он испытывал дискомфорт. Младенчество у него было трудным. Оглядываясь назад, я вижу, как незаметно для меня начало проявляться баловство.
Где-то на переходе от нужды к требованию я начала потакать его маленькому «я». Это происходило постепенно и незаметно. Удивительно рано он явно понял, что плачом может управлять мной. Я этого не видела. Мы этого не видели. Мы не замечали этого, пока не начали возвращать родительский контроль в его воспитании. Мы до сих пор не знаем, когда и как это произошло. Но одно мы знаем точно: Божий путь действует.
Молитва действует. Розга наставления действует. Жена, поддерживающая мужа, когда он с любовью дисциплинирует своего ребёнка, — это тоже работает. Вопреки человеческой логике, не говоря уже о мирских учениях, процесс твёрдого воспитания воли Джадсона прочно привязал его к отцу. Это принесло чувство безопасности в его маленький мир. Стерлинг здесь главный. Джадсон спокойно чувствует себя в безопасности. С него сняло бремя необходимости управлять своим миром. Теперь он свободен общаться с каждым из нас, свободен от тиранических требований своего маленького эгоистичного «я». Ясность в том, что папа — авторитет в его жизни, помогла также утвердить и мой авторитет над ним.
С тех пор как Стерлинг начал направлять сердце и волю Джадсона к себе, прошло больше двух лет. Сегодня Джадсон — радостный, хорошо приспособившийся мальчик. Он спокойно сидит в церкви и во время семейных чтений; ему нравятся общие обеды и друзья; он охотно проводит время и с папой, и с мамой. Упрямство, тревожность и поведение за столом — три области, где мы должны ежедневно прилагать усилия в его воспитании, причём больше, чем потребовалось для воспитания двух наших старших детей вместе взятых! Но хорошая новость в том, что Джадсон хорошо откликается на дисциплину. В некоторые дни кажется, что мы никуда не продвигаемся, пока не оглянемся и не увидим, как далеко на самом деле продвинулся наш сын. Мы прославляем Господа за то, что Он вмешался в нашу жизнь и использовал проницательного брата, чтобы высказать нам мудрый совет. В Слове Божьем и Божьем пути есть ключи к воспитанию счастливого ребёнка.
